Тема

Бегство и порыв

Антон Тихомиров
Журнал/Архив/Номер 84/Бегство и порыв

«Грех мой ли вспоминаешь,
Я от Тебя к Тебе Бегу,
ведь Ты, я знаю,
Далек и близок мне.

И все мои метанья —
Путь от Тебя к Тебе.
И близостью, и далью
Ты говоришь ко мне.

И от Тебя к Тебе он,
Мой отдых на пути.
И суд, и милость снова —
Все Ты и только Ты».

Бегство и порывШалом Бен-Хорин (1913–1999)

Жизнь в Боге — это постоянное отчаянное и полное надежды бегство — от Бога к Богу. Об этом хорошо знал автор этого стихотворения еврейский поэт и писатель Шалом Бен-Хорин, этому учили многие христианские авторы, это в полной мере испытал на себе и Мартин Лютер. Его изначальный опыт Бога — это представление о всемогущем и всеведущем, бесконечном, святом Существе, ненавидящем грех, призывающем к ответу грешника и почти неизбежно обрекающем его на вечное проклятие. Если мы всерьез (только действительно всерьез!) отнесемся к традиционному церковному учению о Боге, то как иначе нам Его описать?

Именно от такого Бога бежал Лютер в свое время в монастырь, ища там другого, милостивого, Бога. Но и обретя такого Бога, многими годами позже в евангельском Слове любви и милосердия, он не переставал ужасаться грозному величию Небесного Отца. «Ежедневно ветхий Адам должен быть утопляем в нас со своими страстями и похотями, и ежедневно должен восставать в нас новый человек, чтобы жить в чистоте и праведности перед Богом» — так Лютер описывал христианское бытие в Малом Катехизисе. Ежедневная казнь, назначенная высшим Судьей, и ежедневное обновление в чуждой, но вменяемой нам праведности Христа. Трудно найти в этом гармонию. Во всяком случае, в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Правда, Рудольф Отто (выдающийся богослов и основатель феноменологии религии) мог назвать сочетание в верующем человеке дикого ужаса перед Богом и одновременного неодолимого влечения к Нему «своеобразной контрастной гармонией», но своеобразного в таком сочетании явно больше, чем гармоничного.

Трудно отрицать, что многие христиане видят в своей вере некий ключ к обретению гармонии: с собой, с миром и с Богом. Они стремятся преодолеть греховное отчуждение от своей подлинной тварной сущности и обрести целостность. Не случайно, что именно исцеление служит для многих верующих — особенно на христианском Востоке — главным образом спасения. Не слишком большой натяжкой будет сказать, что именно античное греческое мышление, которое во многом унаследовало православие, подталкивает к такому пути. Борьба со страстями, духовное трезвение, взвешенность и, да, гармоничность ставятся здесь во главу угла. В итоге рождается грандиозная и прекрасная система, помогающая ищущим гармонии шаг за шагом обрести ее.

Но опыт отцов Реформации, и особенно Мартина Лютера, был иным: Бог — это тот, кто обрекает людей на проклятие, и Бог — это тот, кто отдает людям Себя в жертвенной любви. Бог — это тот, кто называет смерть Своим заклятым врагом, и тот, кто Сам предает людей смерти. Подтверждения и тому и другому нетрудно найти в Священном Писании и церковном опыте, и все же эти высказывания невозможно примирить между собой. Между ними невозможно найти баланс или установить гармонию.

Бегство и порывЛукас Кранах (Старший). Портрет Мартина Лютера. 1526

Мало того, если принимать их всерьез, то речь идет не просто о богословских утверждениях, пригодных лишь для высоконаучных дискуссий, — речь идет о расколотости самого нашего христианского бытия. Она переживается нами как экзистенциальная, как пронизывающая все наше существо в мучительном противоречии. Только размышляя о таком противоречии, о таком разрыве в нашем образе Бога, можно понять, что Он действительно непостижим. Настолько непостижим, что говорить, размышлять о Нем можно лишь в противоположных, несовместимых, даже враждебных друг другу понятиях. Бог непостижим не только для нашего разума, но и для наших чувств.

Все богословие, на мой взгляд, — это попытки либо искусно подчеркнуть одну сторону противоречия и увести другую в тень, либо же при помощи хитроумных искусственных построений примирить эти враждующие стороны нашего боговосприятия между собой, создать некую «гармонию» между ними. И то и другое по-человечески вполне понятно и даже, наверное, неизбежно. Но и то и другое смягчает, приглаживает, делает более удобной и поверхностной, а потому и менее истинной нашу веру. Принять на себя этот мучительный разрыв во всей его сокрушающей силе — это и есть подлинная встреча с Богом, символом которой является Крест. Крест же — это не просто объективный исторический факт, а опыт верующего человека, чья экзистенция оказывается также разорвана между невозможностью примириться с всесильным и бесконечно великим Богом суда, смерти и проклятия («нагим Богом» в терминологии Лютера), с одной стороны, и радостью о спасающем, страдающем Боге, явленном во Христе («Богом, облаченным в Слово»), — с другой.

Крест — это главный символ христианства. Ничего гармоничного в голгофском событии не было и быть не могло. Конечно, сегодня легко понять художников, изготавливающих эстетически привлекательные распятия для церковных и домашних интерьеров (обязательно с соблюдением принципа «золотого сечения»!). Мы не можем слишком долго быть один на один с разорванностью бого- и самовосприятия. Нам нужно сделать этот опыт хоть сколько-нибудь выносимым. Но вся эта эстетика, вся эта гармонизация — по сути лишь знак, осторожно привлекающий наше внимание к откровению Креста, подготавливающий нас к его бездонности и невместимости.

«Выйди от меня, Господи, ибо я человек грешный!» — восклицает Петр. И одновременно припадает к ногам Христа. Пребывать в Боге, быть с Богом невозможно, иначе как постоянно убегая. Или даже отталкивая Бога от себя и одновременно бросаясь к Нему. Убегать от Него, чтобы снова упасть в Его объятия. Биться и рваться из этих кажущихся порой слишком тесными объятий, чтобы получить возможность наконец взглянуть Ему в глаза. Жизнь с Богом — это жизнь в движении. И даже те колебания и метания, которые в жизни — будь то духовной, будь то повседневной — кажутся нам беспорядочными, — это метания от Бога к Богу.

Реформация началась со страданий. Со страданий и поисков. Поисков милостивого Бога. Не собственная греховность, как таковая, мучила Лютера, а жажда невозможной и немыслимой любви Божьей. Его страдания в монастыре были не страданиями из-за греха, как это часто представляют, а страданиями по Богу. По Богу, который казался слишком далеким и чужим. Реформация началась с ненависти. С ненависти и страха. Ненавистным и страшным был для Лютера Бог, который возлагает на человека непосильные требования закона и обрекает его на проклятие за грех. Святой Бог, Бог, не терпящий греха, с одной стороны. И с другой — я, грешный, подлежащий осуждению человек. Как можно жить с этими двумя мыслями? Можно ли вообще выжить в поле того напряжения, которое они создают?

Бегство и порыв

Ринуться в безумном порыве к далекому и чужому Богу, к гневному и страшному Богу, к Богу, от которого веет ледяным холодом или, лучше сказать, жаром адского пламени. Броситься в этот жар, чтобы обнаружить: это жар любви. Направиться к далекому и чужому Богу, чтобы открыть, что Он спешит нам навстречу.

Так даль и близость, о которых пишет Шалом Бен-Хорин, милость и суд сливаются. Вернее, нет, не сливаются, но снова и снова преодолеваются нашим устремлением. Когда Бог оставляет нас, когда мы отпадаем от Него, когда Он становится далек, просто примем эту удаленность близко к сердцу. И она станет близостью.

Томиться по Богу, искать Его, бежать от Него, скрываться от Него — это и значит все глубже познавать Его. Не в статичной гармонии блаженства, а в страстных, противоречивых, снова и снова обреченных на неудачу, но все же благословенных порывах: от Бога к Богу.

Фото: gettyimages.ru, wikipedia.org


Работает на Cornerstone