Искусство

Размышления о групповом портрете Ефима Честнякова

Татьяна Макарова
Журнал/Архив/Номер 31/Размышления о групповом портрете Ефима Честнякова

 — Господь, Господь! Какой там Господь у нас? Много я о Нем думал-то?
Одно думал: «ничего о Нем не знаю и думать не умею! Не научен!»

Иван Бунин. «Деревня»

Размышления о групповом портрете Ефима ЧестняковаЕфим Честняков

Деревня художника Ефима Честнякова… Красочная феерия зимних сумерек. Лунный свет выбеливает густую голубизну. Ладные избы. Они кажутся особенно прочными и монолитными под подушками плотного снега. Дивная, благодатная красота русской зимы!

Мне вспоминается, что именно к такому избяному счастью рвалась моя детская душа из густонаселенной склочной коммуналки, кирпичного колодца пятиэтажек, пыльного летнего двора. Смутно представлялось, что душа омоется, уврачуется в белизне снежных просторов, в первозданном покое…

На фоне нежнейшего зимнего пейзажа Ефим Честняков пишет группу — да нет, группой это скопление назвать трудно, — пишет сбившихся гуртом деревенских ребятишек. Их много, их очень много, всех не смог вместить холст. Онучи и лапти, кожухи, тулупы, платки и ушанки, шали, полушалки. Крепкая грубая одежда или крепкий мороз сковали это людское множество, заставили его мертвенно застыть. Но летом, у бревенчатых изб, на траве-мураве, тоже стоят застыло, с открытыми немигающими глазами, словно погруженные в сон, точно такие же дети.

Детей очень много на всех картинах художника. Они заполняют и даже переполняют их пространство, лепятся по окнам, крыльцам домов, теснятся на крышах, вырастают как из-под земли. Творятся будто из воздуха. Редко у кого из них шевельнется рука, поднимется к груди, поясу. Обхватит малолетнего карапуза. Скованные, оцепенелые матрешки. И такие же, как у матрешек, лица, со смазанными чертами, без индивидуальности.

Скопление людей с однородными, как икринки, пятнами лиц — постоянный сюжет Честнякова. Как отличаются их внешность и внутренний облик от европейских групповых портретов XVII века, бесчисленных синдиков и бюргеров, таких же простолюдинов в недавнем прошлом! Как притягательна сумма воль ярких личностей, отчего будто электризуется пространство холста!

А художник Ефим Честняков пишет самое нутро, самые недра русской жизни. Абсолютную эмбриональность христианского сознания. Младенческую душу народа, которой не коснулась благодать. Душу — на пороге Нового Завета.

В 80-е годы XIX века, как раз тогда, когда мальчик Ефим, Фимка, как его звали в родной деревне, только-только начинал рисовать, там, в Кологривском уезде Костромской губернии, побывали художники Абрамцевского кружка. Они объезжали Россию, собирая предметы народного творчества. Именно там они услышали поговорку: «В лесу родились, пеньку молились»…

Размышления о групповом портрете Ефима ЧестняковаКартина Ивана Честнякова

Русь Ефима Честнякова — это не святая Русь, которую вообразил Нестеров, и не языческая Берендеевка Виктора Васнецова, а Русь, погрязшая в двоеверии. Двоеверием наполнены и русские народные сказки, в которых чудесное и чудовищное перемешаны так захватывающе увлекательно, что концов не найти, да и искать не хочется. И его картины переполняют языческие персонажи — колдуны, коляды, феи, тетеревиные короли. Они соседствуют с мужиками, бабами, россыпью детишек как органическая часть деревенской жизни. Честняков пишет Русь, пребывающую в неведении относительно нравственного закона. В равной степени она раскрыта и Божьему откровению, и дьявольскому наваждению. И никакой таинственности, никакой мистики нет в этом младенческом неведении. Девственное поле, комья земли, которые надо бы рыхлить, бережно и неотступно. Которые чают возделывателей. Так что не лютый мороз и не грубая одежда сковали его героев, а духовная спячка. Не так ли мертв Адам Микеланджело на фреске Сикстинской капеллы за миг до его пробуждения под рукой Создателя?

Неоцерковленное крестьянство предрасположено к коллективизму, без духовного вектора людьми руководит инстинкт. Тяга к общности есть природное свойство. Стадом легче противостоять стихиям. Так овцы во время снежного бурана жмутся друг к дружке, так бегут звери из объятого пламенем леса, бок о бок — лоси и волки.

Общинное сознание пронизывает все сферы жизни, вторгается в интимные. «Ведение невесты из бани» сопровождается потешной толпой, которой наутро, после брачной ночи, длжно предъявить доказательства непорочности невесты…

Вот большое полотно «Слушают гусли». Чарующее искусство слепого гусляра соединило всех. Музыка коснулась души, на миг преобразила простонародные каменные лица. Смыла косность. Но мы-то знаем, что душевный диапазон этой смутной природы колоссален. В простонародье, обступившем гусляра, возможны Ломоносовы, Щепкины, Шаляпины, но и комиссары, политруки, палачи. И прорабы, и жертвы ГУЛАГа.

Отец Александр Мень любил повторять слова Новалиса: «Человек — мессия природы». Да, так задумано Творцом. Но вот в действительности человек бывает и «пузырем земли», и органической частью природы.

Избяным раем назвал крестьянское жилье поэт Николай Клюев, настаивая на сакральности крестьянского быта. Как же далека была сочиненная святость от реалий жизни, смеси суеверий и идолопоклонства! И птица на коньке избы так и взлетала оберегом («Птица на крыше, в избе тише»), а не символом Святого Духа.

Душно, тесно, сумрачно пространство отдельной избы или скопления изб, в которых живет Русь Честнякова. Его картины не датированы. Скорее всего, сказался взгляд художника на Россию, которой не коснулась история. История любви Бога и человека. Его крестьяне живут вне времени, лица стариков младенчески ясны, а лица детей по-стариковски отрешенны. И никакая любовь к ним не может затмить честного взгляда художника — он не скрывает странности русского облика. Символичен образ «Сестрица Аленушка и братец Иванушка». В этой родственной паре очевидны и наивность, и блаженность, и какая-то душевная невнятность. 

Размышления о групповом портрете Ефима Честнякова

Каторжная, «ломовая» (снова определение художника) жизнь крестьян, которым «не до леригии», рождала детскую мечту о сытном счастье. Вот оно, «Щедрое яблоко», взгроможденное на телегу, могущее накормить голодных. Запряженные в телегу селяне вывозят огромное яблоко из дремучего леса — русского райского сада, где обитают филины и глухари. Наконец-то осуществляется по щучьему веленью мечта-хотенье иванушек…

А «Город всеобщего благоденствия» предстает в реальной, несказочной пестроте. Улицы и площади полны ликующего народа. Латки с пряниками и леденцами, румяные пироги и пышные булки. И впереди — огромный каравай, символ обретенной сытости. Посреди города спряталась церквушка, едва заметная в столпотворении построек. Фактический центр смещен в сторону толпы с караваем хлеба…

О чем эта картина? О празднике жизни. Мы любим праздники, потому что они — модель идеальной жизни. Наверное, оттого на картинах Честнякова так много праздников: гулянья, хороводы, застолья, посиделки, свадьбы, масленицы, гусляры. А здесь — праздник праздников — всеобщее благоденствие. Ватрушечно-калачное чудо, духовитое ситным, сдобным, сытным ароматом. Земной рай… Как не поддаться его соблазну лютой бедности, «когда хлебушка и в новину не хватало»? Такова жестокая правда повести Бунина «Деревня», за десять лет до революции написанная.

Но враз и задарма обретенное чудо недолговечно и оборачивается истреблением достигнутого. Разбитое корыто — неизбежный итог фиктивного преображения. Жадная старуха из русской народной сказки превратилась в медведиху, мечты о социальном рае обернулись человеческим зверством. «Не до леригии нам, свиньям», — вопит герой Бунина, прозевавший Царство Небесное.

Ефим Честняков — глубоко национальный художник. Его понимание языческой народной духовности отмыкает тайну сфинкса, кем представлялась и представляется Россия. Обострен интерес к причинам нашего вечного неустройства. Ефим Честняков многому нас учит. За видимым хаосом стоят причины невидимые, которые необыкновенно зримы в пластическом искусстве. «Русская революция не есть феномен политический и социальный, это прежде всего феномен духовного и религиозного порядка», — писал Бердяев в 1918 году. И персонажи Честнякова — ярчайшая иллюстрация этого феномена. В своей заторможенности они находятся не только по ту сторону добра и зла, но как бы и вне самой жизни, в каком-то дремотном чистилище. Так и хочется окликнуть: «Восстань, спящий»!

Вспомним, как деятельно живут не менее грубые крестьяне Брейгеля, благоговейно трудятся пахари Милле, отчаянно сопротивляются тяготам труженики Ван Гога.

Нельзя не заметить, что в скученной жизни бесчисленных икринок, крестьян Ефима Честнякова, отсутствует небесная перспектива. Нет у них неба над головой, нет и неба на земле — Церкви. Но есть — почва… Всевидящий Сеятель, сей!

 

Автор: Татьяна Макарова

 


Работает на Cornerstone