Тема
Музей-усадьба Льва Толстого «Ясная Поляна»
Иван Крамской (1837–1887). Портрет Льва Толстого. 1873
Во второй половине XIX столетия над российской землей витал дух покаяния. И проявлялся он по-разному: мучительные раздумья о смысле жизни, стремление к самоанализу, хождение в народ, благотворительность. По примеру евангельского Закхея, богатого мытаря, старались поступать такие известные богачи-меценаты и филантропы, как Третьяковы, Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские. В обществе появляется новый тип человека — «кающийся дворянин»1.
Пульс эпохи, дух эпохи так или иначе отражался в творчестве русских писателей. Федор Михайлович Достоевский пишет роман «Преступление и наказание», посвященный психологическому раскрытию мук совести и зарождению покаянного чувства. Тема покаяния звучит в толстовских социально-психологических романах «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение».
Среди громадного художественного и публицистического наследия Льва Николаевича Толстого особое место занимает «Исповедь» — памятник эпохе покаяния и глас души, актуально звучащий для всех времен. В этой небольшой работе главный герой, основное действующее лицо — сам автор. Писатель беспощадно разоблачает самого себя, показывая своеобразный путь поиска Бога и личного покаяния.
Толстой не скрывает, что в молодости безудержно пускался во все тяжкие грехи. Что толкало его на греховные поступки? Власть общественного мнения: «Когда я пытался выказывать то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Не было преступления, которого я бы не совершал, и за все это меня хвалили, считали и считают мои сверстники сравнительно нравственным человеком»2. Не только сверстники и друзья, но даже старшие из близкого семейного окружения Толстого советовали ему время от времени предаваться греху.
В обществе в среде молодежи бродили идеи неверия. Зацепили они и юного Толстого, когда те основы веры, которые более-менее прививались в семье с детства, вдруг улетучились из головы и сердца. Отход от детской веры ускорило и то, что Толстой постоянно сталкивался с формальной верой, видел явный разрыв между верой и жизнью. Отличить верующего от неверующего было невозможно: «По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет».
Толстой признает, что особую власть над ним возымели не только грубые, внешние грехи, но и грехи внутренние, утонченные. Гордость, честолюбие, тщеславие овладели душой, когда молодой Толстой вошел в круг писателей. Его сразу приняли за своего, льстили ему и хвалили. «Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему», — замечает Толстой.
Утраченная детская вера требовала замещения. Ведь свято место пусто не бывает. Толстой делает попытку верить в личное усовершенствование. Закаляет волю, приучая себя к выносливости и терпению, наращивает физическую силу с помощью всяческих упражнений. И тут же трезвый самоанализ подсказывает ему, что он хочет быть лучше не перед самим собой, не перед Богом, а перед другими людьми. Пытаясь избавиться от себялюбивых притязаний, он делает шаги к вере в общее совершенствование, в модную тогда идею прогресса человечества. Но вера в прогресс потерпела крах, когда Толстой во время пребывания в Париже стал свидетелем публичной смертной казни на гильотине.
Музей-усадьба Льва Толстого «Ясная Поляна»
К середине жизненного пути Лев Толстой переживает мучительный духовный кризис, связанный с переоценкой ценностей, с кардинальной ломкой мировоззрения: «Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели… Жизнь мне опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее».
На какое-то время Толстой оказывается во власти мрачных суицидальных настроений. Чтоб удержаться от рокового шага, он выносит из своей комнаты шнурок, перестает ходить с ружьем на охоту. Парадоксально то, что такие навязчивые мысли овладели Толстым на фоне внешне вполне благополучной жизни. У него добрая любящая жена, хорошие дети, доходное большое имение, отовсюду ему выказывают уважение. Он полон умственных и физических сил: «Телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми-десяти часов подряд».
Денно и нощно Толстой раздумывает над смыслом жизни, пытаясь найти во всех своих поступках разумный смысл, и не находит его: «Не нынче-завтра придут болезни, смерть, на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся — раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать?»
На ум Толстому приходит древняя восточная притча о путнике, преследуемом зверем. Путник пытается укрыться в сухом колодце. Но на дне колодца — дракон с разинутой пастью. Несчастный видит куст и цепляется за его ветки. Вдруг он замечает двух мышей, которые подтачивают ствол куста. И тут путник с ужасом понимает: вот — и гибель. Взор его ловит капельки меда на листьях куста, и он достает их языком. «Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, — рассуждает Толстой. — Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне».
Писатель задается вопросом о смысле существования, который не уничтожался бы смертью. В поисках ответа на этот вопрос он сравнивает себя с человеком, заблудившимся в дремучем лесу. Пытаясь найти ответ в науках естественных, точных и гуманитарных, Толстой опять испытывает разочарование. Он с особым интересом и пристрастием изучает историю Будды, царевича, от которого специально скрывали наличие болезней, старости и смерти. Столкнувшись с этими печальными явлениями лицом к лицу, царевич утратил радость и отказался от всевозможных увеселений.
Толстой многократно перечитывает Книгу Екклесиаста, где тоже явственно звучит пессимистическая нота. Неслучайно большой фрагмент из этой книги оказывается на страницах «Исповеди». В лице Екклесиаста Толстой находит единомышленника: «И сказал я в сердце моем: “и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался очень мудрым?” ...И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем; ибо всё — суета и томление духа!» (Еккл 2:15, 17).
Илья Репин. Пахарь. Лев Толстой на пашне. 1887
Наблюдая за людьми своего круга, он отмечает, что большинство из них просто плывут по течению, не думая о жизни. Другие «вкушают мед», предаваясь греховным радостям и удовольствиям. Ища выход из тупика, Толстой начинает серьезно задумываться о вере. Неожиданно приходит светлая мысль, что преимущество жизни по вере состоит в том, что вера соединяет конечное с бесконечным: «Как я ни поставлю вопрос: как мне жить? — ответ: по закону Божию. Что выйдет настоящего из жизни? — Вечные мучения или вечное блаженство. Какой смысл, не уничтожаемый смертью? — Соединение с бесконечным Богом, рай».
О сути веры Толстой дотошно расспрашивал православных богословов и монастырских старцев. У него также были личные встречи с библейскими книгоношами и евангельскими проповедниками: Фридрихом Бедекером, Василием Фетлером, Иваном Прохановым, графом Алексеем Бобринским. Некоторые из них послужили прототипами персонажей его романов «Анна Каренина» и «Воскресение». Лев Толстой, таким образом, стал одним из художественных летописцев евангельского движения в России.
В наибольшей степени Толстого интересует и привлекает вера простого народа. Вера простолюдина не расходится с повседневной жизнью, наполняя ее возвышенным смыслом. Толстого умиляет их отношение к смерти: «Эти люди живут, страдают и приближаются к смерти с спокойствием, чаще же всего с радостью».
Примеры подобной веры помогли Толстому сделать решительные шаги к поворотной точке жизни: «Чем больше я вникал в их жизнь, тем больше я любил их и тем легче мне самому становилось жить. Я жил так года два, и со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне… Я понял ту истину, впоследствии найденную мною в Евангелии, что люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Моя жизнь — жизнь потворства похоти — была бессмысленна и зла. Я вспомнил, что я жил только тогда, когда верил в Бога. Он — то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить — одно и то же. Бог есть жизнь. И спасся от самоубийства. Когда и как совершился во мне этот переворот, я не мог бы сказать. Я вернулся к вере в ту волю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня… Я вернулся к вере в Бога».
После «Исповеди» миру явился уже другой Толстой. Вступивший на путь покаяния и веры. Не совершенно свободный от заблуждений. Не абсолютно правоверный христианин с точки зрения догматов и церковных канонов. И в то же время неутомимый проповедник евангельских этических принципов и христианский любви, которая не приемлет насилия и объемлет даже врагов.
Духовный путь Толстого — это путь, очерченный Екклесиастом. Это возвращение на круги своя: «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека» (Еккл 12:13). Не об этом ли с предельной искренностью и страстью свидетельствует Лев Толстой в своей «Исповеди»?
1 Лосский Н. О. Характер русского народа. Кн. 1. — Франкфурт: Посев, 1957. С. 17.
2 Здесь и далее ссылки на: Толстой Л. Н. Исповедь // Собр. соч. в 20-ти тт. — М.: Художественная литература, 1964. Т. 16.
Фото: gettyimages.ru, wikipedia.org
